Мнение
by Петр Полещук  /  11 месяцев назад

«Я живу в России и мне не страшно»: что такое «новая русская волна»?

«Я думаю, сейчас тот самый момент для русской музыки, чтобы выйти на международную сцену».

Время чтения: 15 мин

Что такое «новая волна» и чем вдохновляет современное поколение музыкантов.

Александр Горбачев в своем эссе о группе Shortparis написал про их альбом, что «…это ультимативная российская поп-музыка – 2019; слепок года, когда впервые за последнее время хип-хоп отдал линию фронта чему-то еще». Трудно сказать, прав ли был Горбачев, ведь с тех пор, очевидно, вся музыка отдала линию фронта COVID-19. Однако на момент публикации эссе казалось, что нечто подобное действительно витало в воздухе: в 2019 году начали бродить разговоры о том, что русский рэп пребывает в кризисе (например, в отличие от «попсы»), а небезызвестный фестиваль «Боль» стал если не главным, то уж точно самым громким музыкальным фестивалем России – как буквально, так и в отношении захвата пресловутого «духа времени».

Shortparis во многом оказались флагманом фестиваля в сегменте русских артистов. Но важно заметить, что лайнап «Боли» – это не просто список, который можно разделить на отечественных и зарубежных артистов, как на любом другом фестивале. Этот лайнап – пример смены приоритетов. А также пример того, что теперь модный музыкальный фестиваль в России необязательно движим крупнокалиберным хедлайнером с Запада. Это пример и того, что зарубежных артистов, думается, верно было бы называть «приезжими» и «гостями», т. к. русские из лайнапа фестиваля желанны публикой не менее (а то и более!), чем Death Grips, Дэймон Албарн и другие западно-европейские законодатели поп-музыки.

Этот сегмент отечественной музыки, закрепленной за фестивалем, получил негласное название «новая русская волна».

Backstage «КоКоКо/Структуры не выходят на улицы»
фото: Victor Yuliev

Предыстория

В отличие от русской хип-хоп-сцены, условная инди-сцена России долгое время переживала кризис идентичности: все нулевые и начало десятых годов местные артисты старались абстрагироваться от реальности и своей культуры, мимикрируя под стандарты Запада. Пение приветствовалось на английском, перспективный музыкант должен был быть космополитом и играть предельно неконфликтную музыку. Если русский рэп двигался к формированию своей собственной культурной ДНК, то инди-музыканты, напротив, старались ДНК переписать. Группы вроде Tesla Boy, Pompeya и Motorama звучали в Европе и Америке чаще, чем у себя дома.

Если русский рэп двигался к формированию своей собственной культурной ДНК, то инди-музыканты, напротив, старались ДНК переписать.

Однако время внесло свои коррективы. После так называемого консервативного поворота путинской политики инди-музыканты, кажется, опомнились, что из их окон виднеются преимущественно березы, а не пальмы. В моду стал возвращаться уже забытый русский язык: скорее переизобретенный новым поколением, чем воскрешенный из недр прошлого. И если бум «новой русской волны» случился с развитием фестиваля «Боль», то сама тенденция наметилась еще раньше.

Арсений Морозов (лидер культовых в кругах хипстеров групп Padla Bear Outfit и Sonic Death) начал играть музыку на русском языке нарочито низкого качества еще во времена активности групп Tesla Boy и Pompeya. «У «Падлы» были славянофилы, у Pompeya западники, – говорит Морозов. – У нас была аудитория логоцентричная что ли, «жэжэшная», которая потом ударилась в либералов. А у Pompeya те, кто потом ударился в эмиграцию».

Группы Морозова быстро стали культовыми в русском андеграунде, продвигая идеи lo-fi-качества музыки как жестов против выхолощенной прозападной русской музыки и против «путинского критерия успеха как приоритета». Их пример манил других: где-то следом за Морозовым, а где-то параллельно ему стали появляться другие коллективы, предпочитавшие обращение к своей культуре и языку.

Медиа

«Пасош» и «Буерак» – лишь самые заметные имена нововолновой русской музыки. В скором времени тогда еще трудно определяемая «новая русская волна» стала главным ярлыком питерско-московской инди-сцены. Вокруг явления стали образовываться медиа, но, пожалуй, первым оказавшим влияние на формирование новой музыки было издание «Афиша». Как анализировал британский журналист Ричард Фостер: «Примерно в 2013 году «Афиша» наряду с другими СМИ постепенно стала отстаивать идею использования местными исполнителями текстов на русском. Сейчас уже невозможно определить, было ли это вызвано более широким нетерпением к усталому старому западному рокизму, растущим интересом к российской альтернативной поп-истории, аморфной, низкоуровневой формой культурного национализма или простой экономической целесообразностью охвата более широкого круга читателей».

Новой волне музыки – новые комментаторы. Если «Афиша» подготовила почву, то главным медиа стал ( и до сих пор остается) журнал «Сторона», публикующий материалы исключительно про эту категорию музыки. «У «Афиши-волны» была достаточно определенная направленность, и они не стали бы писать про некоторые группы, о которых пишем мы, – говорит Галла Гинтовт, одна из создательниц вебзина «Сторона». – Мне кажется, что «Афиша» – это такое медиа, которое делало большие имена… Мы же часто пишем о тех, кто занимает, может быть, маленькую нишу, но по-своему интересен».

Фестиваль «Боль»

Тем не менее главным катализатором явления выступил, конечно, фестиваль «Боль». И тут все становится интереснее. Если изначально группы вроде Padla Bear Outfit следовали антикоммерческой и слегка почвеннической риторике, по умолчанию понимая русскую музыку как НЕзападную и, соответственно, Западу неинтересную, то фестивальная инициатива Степана Казарьяна (директор «Боли») медленно, но верно доказала, что русскоязычная инди-музыка может пользоваться спросом за рубежом.

Фестиваль «Боль» | фото: Талиб Шиллаев

«Это [создание фестиваля «Боль»] была реакция на появление большого количества русскоязычных групп – постпанка преимущественно, – говорил Степан Казарьян. – А их появление – это, в свою очередь, реакция на засилье англоязычной музыки на российской сцене и в медиа. Казалось, что это норма – петь по-английски и играть меланхоличный инди-рок. При этом нельзя сказать, что у широких масс это находило большой отклик. И тогда появились русскоязычные интересные группы… Я захотел сделать сборный концерт подобных групп, но быстро понял, что надо делать фестиваль новой русской волны. Более того, мы и придумали название новой русской волны и объединили их этим термином. Название «Боль» было сначала шуточное – на четыре буквы и немного хмурое, как и все группы».

Кажется, что многие группы приняли стратегию Казарьяна на ура. «Я раньше немного стыдился причисления нас к «новой русской волне», потому что мне казалось, что это все‑таки в основном постпанк, – говорил Петар Мартич, вокалист «Пасош». – Но я иначе стал на это смотреть. Волна – это не группы, это интерес, который они вызывают, публика, которая на них ходит. «Новая русская волна» – это не «Буерак», «Спасибо» и «Вхоре». Это Степан Казарьян, [паблик] Motherland и Александр Ионов».

Поэтому, когда довольно размытый термин стал приобретать конкретные очертания, за «новой русской волной» стали понимать артистов непосредственно казарьяновской эгиды: технически не уступающих помазанникам западной прессы и, как правило, имеющих в своем образе и звуке нечто «русское», за что может зацепиться западный слушатель.

«Я думаю, сейчас тот самый момент для русской музыки, чтобы выйти на международную сцену».

Джон Робб

Именно Казарьян ответственен за то, что группы толпами повалили на шоукейс-фестивали, выступили на известном канале KEXP и заслужили внимание зарубежных критиков. В 2018 году Джон Робб (первый журналист, взявший интервью у Курта Кобейна и открывший термин «бритпоп») сказал мне в интервью: «Я думаю, сейчас тот самый момент для русской музыки, чтобы выйти на международную сцену». На поверку оказывается, что да: группа Glintshake, начавшая играть со знойного англоязычного альтернативного рока в духе Sonic Youth, только перейдя на русский язык выступила на радио KEXP. То же самое с группой Shortparis, премьера песни которой состоялась на английском BBC.

«И «Боль», и [шоукейс] Moscow Music Week – это реакция на русскоязычный ренессанс, которого я ждал много лет, – говорил Казарьян. – Когда в 2014 году рубль упал, стало очевидно, что привозить иностранных артистов дорого и рискованно – надо переключаться на российских исполнителей. Оказалось, что их целая куча, они быстро набирают аудиторию и из этого может получиться работающая экономическая модель».

«Боль» незаметно стала частью нового лайфстайла, практически светским мероприятием, которое из идеологического события на наших глазах превращается в индустриального гиганта – приятного, продуманного и обаятельного, – писал музыкальный редактор «Вечернего Урганта» Сергей Мудрик. – Если не в следующем [2021] году, так в 2022-м фестиваль до этого статуса точно доберется… Андеграундная сцена старается сохранить свою трушность и рукопожатность, работая при этом по мейнстримовым маркетинговым правилам рынка. Это абсолютно нормально в наступившие наконец времена, когда в России за счет музыки можно жить».

Критика

Однако неизбежно, что большие феномены встречают большую критику, и «новая русская волна» не стала исключением. Многие обвиняют инициативу Степана Казарьяна за сомнительное позиционирование: будь то заигрывания с милитаризмом афишей для тура по Германии или географически придаточная репрезентация русских артистов. «Я уважаю Степана как профессионала. Но во многом я с ним не согласен, – говорил Александр Ионов, промоутер и директор клуба «Ионотека». – Недавно он затеял экспансию независимой русской музыки на Запад, организовал масштабные турне, и я знаю, что он это делает себе в минус и это просто непосильный труд. Я ему говорю – это американцы должны приезжать к нам послушать Shortparis, а русскому человеку стоять раком на сцене в Париже и просить: «Пожалуйста, ну послушайте нас, мы такие необычные из Новокузнецка к вам с цирком приехали», это просто дно».

По мнению критика Павла Лобычева, автора блога Field of Pikes, «фестиваль «Боль» не может быть примером импортозамещения, т. к. импортозамещение основывается на идее определенной изоляции, мол «есть другие, а есть мы». В свою очередь, «новая русская волна» и в частности различные казарьяновские инициативы вроде тура Shortparis, Glintshake, «Казускомы» и «Электрофореза» с последующим репортажем в издании Noisey основываются на хвастовстве в духе «сейчас мы им покажем, чего стоим». Принципиального изоляцизма в этом как-то не наблюдается. То есть это все еще тот самый «петровский ресентимент», что и у поколения хипстеров до этого, только как бы с обратной стороны. Если тогда наша музыкальная культура ощущала свою самость через мимикрию, то сейчас через доказательство, что «мы тут не хуже, чем вы». Короче, фундаментально мало что изменилось».

Афиша европейского тура фестиваля «Боль»

Случались и иные конфликты: некоторые столичные панковские группы отказались принимать участие в фестивале из-за наличия в лайнапе правонастроенных артистов. На самом деле, лайнап фестиваля, как и весь сегмент «новой русской волны», достаточно разнороден: вот подростки меланхолично шатаются на концерте известной датской постпанк-группы Iceage, а вот уже слэмятся под «Любимую песню твоей сестры» Пошлой Молли. Зачастую весьма трудно однозначно сказать, придерживаются ли вообще артисты волны какой-либо политической позиции. Так, ныне популярная в России группа «Хадн Дадн» порой подвергается критике за песни, граничащие с культивированием старообрядческих образов: «Проезжаю мимо храма, где крестили мою маму».

«Некоторые из групп – откровенные оппозиционеры, другие исповедуют такие, я бы сказал, интеллигентно-националистические идеи, не ультраправые, – говорил Казарьян. – У некоторых религиозная основа, а кто-то заигрывает со славянской околоязыческой эстетикой. Очень много, конечно же, левацких идей – от анархических и большевистских до левых по натуре, просто за мировую справедливость и гармонию. Большинство вообще индифферентны к политике. Но патриотизм играет большую роль. Когда группа Lucidvox смешивает русское этно и модную психоделическую музыку, им правда интересно донести до масс русскую этническую певческую культуру. Когда группа «Утро» поет про серафима – это не глупости, а искренне. И когда Хаски или Ploho поют про панельки и новостройки – это крик души на тему тяжелого социального положения, а не придурь какая-то».

Упоминание Хаски и Ploho в одном ряду, кстати, не случайность: возможно, самое неочевидное, что сделала «новая русская волна», так это то, что залатала некогда существовавшую брешь между хип-хопом и поп-рок-музыкой. Хаски и Антоха МС – только два имени из все разрастающегося списка артистов, выступивших на «Боли».

«Группу «Ленина пакет» одновременно обвиняют в том, что они коммунисты и нацисты, а в реальности это сборище постмодернистов, которые, по-моему, издеваются над всеми, – говорил Казарьян. – И никогда нельзя быть уверенным в идеологии тех или иных групп. Вот группа Shortparis, которая у нас собрала чуть ли не самые большие овации: одному богу известно, что у них голове, – вроде и леваки, а вроде и нет, вроде раньше пели на французском, а теперь на русском».

Shortparis – лицо экспансии

Но, безусловно, главной двигательной силой экспорта русской музыки выступает группа из Новокузнецка Shortparis. Одна из самых сильных концертных команд России говорит прямо: «Для нас как для коллектива очень важно, что мы – русская группа. Даже на концерте в Брайтоне мы регулярно подчеркивали, что мы из России», – говорил лидер группы Николай Комягин в интервью ВВС.

Как писал исследователь Марко Биазиоли: «В западной прессе Shortparis не раз называли лидерами молодой российской сцены. В 2018 году Джон Робб, увидев Shortparis на фестивале в Словении, назвал их «группой сегодняшнего дня», добавив, что «они и есть 2018 год». Ричард Фостер в статье о «новой странной России» называет группу «сенсационной» и определяет ее как «идеальный брак рационального и инстинктивного». Кай Трефор из Gigwise обещал Shortparis «огромное» будущее. «Если Shortparis достигнут успеха, русская музыка станет брендом. Каждая ***ня из России будет восприниматься: «Оу! Оу! Обрати внимание!» – говорил Казарьян. – Русскоязычность Shortparis может помочь выстроить бренд «русского звука». Но в случае Shortparis упор идет не столько на язык словесный, сколько на язык тела, что делает группу универсальной для слушателя.

«Если Shortparis достигнут успеха, русская музыка станет брендом».

Кай Трефор 

Экспорт и COVID-19

Однако реальность снова внесла свои коррективы, и многие русские музыканты, нацеленные на экспорт, оказались особенно уязвимы перед изоляцией 2020 года. Например, у Shortparis отменилось два огромных тура по Европе. Ведь если основной двигатель экспортных групп – концерты, то под ударом оказывается весь экспортный проект.

«Теперь же коллективное внимание к новой музыке подугасло, и условный хайп в поп-культуре, кажется, сместился с музыки в область MMA (смешанных боевых искусств), тиктока и стендапа, – писал в статье для ИМИ Сергей Мудрик. – Возможно, поэтому передовые лица сцены и не меняются: запрыгнув на внезапно возникшую волну, они стали хедлайнерами с постоянной аудиторией. Тем более что теперь жажду новой музыки активно пытаются утолить стриминг-сервисы с помощью кураторских плей-листов и рекомендаций. Новые реалии создают другой порядок обретения популярности. Это доказывает, например, внезапный успех в тиктоке песен polnalyubvi и ssshhhiiittt!, когда-то известных только аудитории той же «Боли».

Возможно, самым верным решением для экспорта «новой русской волны» в нынешней ситуации было бы смещение фокуса с концертов на альбомы и клипы. Пример Кати Шилоносовой (вокалистки Glintshake), выпустившей своей сольный альбом, – другим наука. Ее альбом Room for The Moon авторитетное издание Pitchfork включило в список лучших альбомов 2020 года.

Как резюмировал Мудрик: «Русский андеграунд спасет творческая смелость, нетворческая настойчивость и желание быть оригинальным вне комьюнити и тусовок, что, конечно, абсолютно не исключает участия в них. Готов ли к этому слушатель? Не уверен, что он был готов в 2016-м, когда «новая русская волна» только начиналась. А значит, возможно все».